Времена романтического Севера кончились. Большинство нынешних северян никакие не бродяги и даже не охотники и не рыбаки. Живут в многоэтажных домах, смотрят телевизор, блуждают по Интернету. В соответствующий сезон некоторые, исключительно ради разминки, гуляют по грибы и ягоды, а самые ленивые, но компанейские, иногда жарят шашлыки на ближайшей облезлой опушке.

«Скукотища. Причём, скукотища особая, северная. Более цепляющая за живое. В думах о неиспользуемых потенциалах в череде убегающих лет. Ведь стоят наши северные города, по сути, посреди тайги, тундры. И неспроста, видимо, нордическое небо посылает нам особые знаки замысловатыми переливами полярного сияния. И говорит оно: о, люди, вы — часть природы!..» И так далее.

Все эти космические банальности сладкоголосо выводил мне коллега по работе, очкастый романтик, нежно встряхивая перед одухотворённым ликом холёными тонкими пальцами и поправляя мизинцем гладкий чубик, похожий на чёлку. Между тем, с его стороны это была обыкновенная агитка. Он убеждал меня ехать с ним на рыбалку, чем я серьёзно не занимался лет десять.

«Скукотища!» — то и дело повторял он, волнуясь и боясь, что я откажусь. Он повторял это «словище» так, что, вопреки ожиданию, от него не веяло грустью, не мучило совесть, не хотелось застрелиться. Наоборот — оно получалось радужным, озарённым предвкушением забытого рыбацкого трепета. Разумеется, в таком варианте оно тоже работало в пользу доводов коллеги. Для коего вопрос был решённым. Он нашёл компанию рыбаков, которые брали его в грядущую субботу на «брусничный полуостров». Было ли это названием географической структуры или характеристикой её ягодной урожайности, мне до сих пор неизвестно. По словам коллеги, у этих его новых друзей была сторожка на полуострове, вокруг которого — девственные озерца, кишащие рыбой и ондатрой. По суше полуострова пешком ходили лоси и глухари. Коллега уверял, что иногда эти непуганые животные подходят к рыбацкому костру погреться. Это, конечно, было уже слишком. Но если хотя бы часть из красочно описанного — правда, то я еду. Именно так я сказал коллеге, устав его слушать. Еду при одном условии: подготовка к прогулке на полуостров не должна требовать насилия над моей закостеневшей ленью.

«Что т-ты! — замахал аристократическими конечностями коллега. — Возьми, что найдётся. Можешь ничего не брать, езжай, какой есть. Ведь само ужение рыбы — не главное! Выкладывай сумму на провизию — и жди уик-энда».

Мой коллега имел одну из типичных северных судеб. К тридцати годам ему опостылела холостая столичная жизнь, проведённая «в бетоне, смоге, техническом шуме и людском гомоне», и он подался на Север. Здесь, проработав месяц в «романтических» трассовых условиях, быстро понял, что действительно потерял. Но, к счастью, не безвозвратно: быстро сориентировался и удачно осел в нашем Управлении — письменный стол, компьютер, телефон. Здесь у него опять появилась уйма времени, чтобы мечтать. И вот, мечты, похоже, начинали воплощаться.

Вряд ли я поехал бы в другое время. Но сейчас я «холостяк» — жена в отпуске, в каком-то санатории, где лечат от… У неё целый букет. Но, говорят, всё — следствие. Поэтому лечат нервы. Раньше я не только рыбачил, но даже и охотился. Но потом она стала мне печально говорить: у нас что — проблемы с питанием? Разве мы не имеем возможности купить всё это и даже более и интереснее того? Лучше побудь со мной. И сыграй на гитаре — мне, а не своим бродягам. Что тебе приготовить — уху, шашлык? Хочешь, я куплю рябчиков? Мы приготовим шулюм, или как вы его называете, — хорошо, ты сам приготовишь… У нас холодильник забит едой, как будто некому есть…

Да, ты права: у нас некому есть, некому носить вещи, некому смотреть телевизоры, которые мы, зачем-то, поставили во всех комнатах. Три телевизора на двоих. У нас некому!.. Зачем я так? Я не могу, когда женщина плачет. Не плачь. Я останусь… в следующий раз. Однажды я остался. Потом само собой исчезло мое ружьё, куда-то подевались болотные сапоги и парусиновый плащ, присмирела в шкафу гитара… Стала тихо писаться никому не нужная диссертация: оставшись ради той, за которую в ответе, я придушил в себе эгоиста, но я должен чем-то жить. Иногда ко мне, пишущему за столом, сзади подходит жена, гладит мою голову, целует «в маковку» и уходит.

Я суеверный, мне трудно порой отделаться от какой-нибудь мысли. Сейчас я подумал, что не буду специально готовиться к рыбалке, иначе мне не повезет. Перенял от жены? Она в молодости часто говорила: я загадала. Вот и я загадал: возьму с собой только то, что найдётся в гараже.

В моём гараже нашёлся старый рюкзак, метров двадцать лески с палец толщиной и несколько ржавых крючков разного калибра.

В субботу утром мы с моим доверчивым коллегой в составе банды рыбаков (так я окрестил эту колоритную группу — бородатую и, как показалось, хронически хмельную — после первых минут знакомства) выехали на «вахтовке» по грунтовой дороге, тянущейся по лесотундре вдоль бывшей сталинской узкоколейки.

Выгрузившись, свернули с дороги и долго шли по лесу. Наконец заблестела вода — нашему взору явилась речка Правая Хетта, витиевато живущая (если смотреть с вертолётной высоты) среди лесных грив, озер и болотных проплешин Ямальского Севера. Во множестве мест её крутой змеиный зигзаг творит полуостров, омывая часть суши с трех сторон.

Накачав спрятанную в кустах резиновую лодку, мы в три заплыва переправились на другой берег, край очередного полуострова, где нас равнодушно встретила рыбацкая сторожка. Это была не та лесная избушка, которая множественно описана в классических таёжных романах, где путника ждёт запас дров, муки, крупы и даже сухарей, табака и патронов. В этой были только соль и спички россыпью, видимо, кем-то оставленные за ненадобностью. А внешне она представляла собой модерновый вариант вигвама, как шутят рыбаки, — конструкцию из лиственничных жердин, обшитых досками, обтянутых чёрной изоляционной плёнкой, с дощатыми нарами и полками.

Свечерело. Торопливый костёр перешёл в основательное огнище. Волосатый Распутин многолико, с десятка литровых бутылок, одобрительно сверкал гипнозными очами на бушующих рыбаков, пугающих песенным рёвом ещё недопуганные остатки северной природы. Настоящие бродяги — всегда демократы: никогда не будут приставать с расспросами, убеждать попробовать то-то, сделать так-то. Это был тот самый случай: на меня, казалось, никто не обращал внимания, в то же время я не чувствовал себя лишним. Что касается моего коллеги, то, быстро опьяневший, как от внезапного счастья, у костра он был беспомощен и страшен одновременно. Мне показалось, что цивилизация начисто выхолостила из его генов программу, отвечающую за естественные движения и звуки, которые обычно непременно проявляются раствором алкоголя соответствующей концентрации даже у безнадежно далеких от натуры «цивилов» в десятом колене. Словно пляшущий мутант, с жёлтыми, огненными пятаками вместо глаз и очков, он выделывал у пламени какие-то невероятные, невиданные мной доселе движения и пронзительно ритмично визжал, как будто кто-то в кустах без устали давил на устрашающий клаксон. Кажется, это, по логике моего коллеги, было возвращением к природе.

Так и прошла ночь — у костра, под неусыпным допинговым бдением «Распутина». Нары вигвама понадобились лишь некоторым. В том числе моему в конце концов обессилившему коллеге. «С утра пойдём рыбачить», — как новость невнятно шептал он мне на ухо под самое утро, прежде чем заснуть до самого вечера. В этом грядущем этапе поведения рыбаков, не без сарказма подумал я, была практическая необходимость: консервы съедены, к вечеру, чтобы пережить ещё одну ночёвку, нужна уха.

Действительно, с похмельным рассветом, демонстрируя присущую настоящим рыбакам выносливость, ночные собутыльники разбрелись по полуострову, направляясь в основном вглубь, в сторону от реки. Именно там, по рассказам коллеги, находились кишащие рыбой девственные озёра. Однако на самом деле, судя по тому, что «вигвам» появился здесь достаточно давно, несколько лет назад, — что следовало из рассказов, — говорить о невинности этих мест можно было лишь с большой натяжкой.

Оказалось, что у всех рыбаков, несмотря на их, мягко говоря, неинтеллигентный вид, отличная, соответствующая хобби, экипировка. Особое моё удивление касалось удобных телескопических удочек, а также спиннингов самых разных расцветок. Можно было подумать, что «банда» на самом деле представляла собой участников соревнований по спортивной рыбной ловле. Моя амуниция, из ржавых крючков и куска толстой лески, стыдливо прячущаяся в кармане, безнадёжно уступала данному великолепию. Именно по этой причине я не увязался ни за кем из «профессионалов», а ушёл в противоположную сторону — пересек полоску леса, спустился к берегу реки, подальше от того места, куда вчера выгрузила нас резиновая лодка, и где мою бедность никто не мог созерцать. Я выбрал место с невысоким обрывом, где сказочная темнота вод, согласно не столько опыту, сколько минутному наитию, сулила надежду на необычный улов.

Дьявольские ли пары «Распутина», которого, ради справедливости сказать, я прошедшей ночью старался потреблять по минимуму, или некий антагонистический протест, движущая сила революций, — что-то из этого, а может, и всё вместе, подсказало мне идею демонстративно поймать самую большую рыбину, желательно гигантскую щуку, дабы доказать свою рыбацкую состоятельность, на самом деле мало зависящую от экипированности.

Я нашёл подходящую, недлинную, но толстую березовую жердину. Привязал к этому несгибаемому удилищу леску «миллиметровку», маниакально радуясь её прочности. Из четырех крючков и той же лески, с помощью прочнейшего узла, названия которого до сих пор не знаю, связал приличный якорёк, который, ввиду своей массивности сам мог быть грузилом. Однако для большей обстоятельности роль донного утяжелителя я доверил моему ключу от гаража, очень кстати оказавшемуся в кармане.

За насадкой пришлось сбегать к вигваму, из которого по-прежнему торчали ноги моего коллеги и доносился его хрюкающий храп. Только ли ругал я его в тот момент или ещё благодарил за подаренную возможность отличиться? — точно не помню. Возле увядшего костра из подходящего моему и щучьему интересу кое-что нашлось: обрезок копченой колбасы в оболочке и со шпагатным бантиком и полбуханки хлеба, испачканного в саже. Всё это было торопливо захвачено и унесено к берегу. Кусок хлеба предназначался мне — для того чтобы продержаться до поимки щуки, без которой я уже окончательно решил не возвращаться в лагерь. Колбасный обрезок, соответственно, был насажен на якорь суперудочки и даже, для прочности, подвязан к нему упомянутым шпагатиком.

Итак, удилище вогнано в песок. Размах, бросок, громкий шлепок по воде, — и рыбалка для меня, наконец-то, после десятилетнего перерыва, началась.

…Надо сказать, что это уже был конец августа. Как говорят на Севере, уже не лето. Реальная осень желтила и обгладывала березу, солнце не грело, — его просто не было видно за неконтрастными, как воспрянувший к небу туман, облаками. С похмельем пришло понимание холода, которым тянуло от воды и сырого песка. Но костер разжигать я не стал, чтобы не привлекать внимания к своей «особенной» рыбалке. Тем более что в лагере уже слышались голоса — это проснулись засони в вигваме и возвращались рыбаки с озёр. Вскоре потянуло вкусным духом варящейся ухи, а ещё через некоторое время, уже в сумерках, загорланились песни — я заметил, что они были уже не так громки: народ устал. В полночь — это я зафиксировал по своим часам — всё стихло. Видно, что на моё отсутствие пока никто не обратил серьёзного внимания. Только несколько «ау» перед полным затишьем. Это очень кстати. И всё же: эх, коллега…

Надо ли уточнять, что у меня всё это время, с утра до ночи, не было ни клёва, ни поклёвки? Утром нам предстояло отчаливать домой. Я тоже, как, наверняка, и все рыбаки в лагере, был уже без сил, глаза слипались, было очень грустно — оттого, что моя сегодняшняя мечта не реализовалась, что завтра будет немножко стыдно перед собой за возвращение без улова. В качестве утешения — рассеялись свинцовые облака, и в небе появилась ласковая луна, волшебно озарив окружавшую меня природу. Чуть в стороне, из прибрежной полоски воды, рядом с дрожащим блином отражённой луны, выявилась острая мордочка ондатры. Не обращая на меня внимания, она проплыла под удочкой, похожая на мокрую варежку. Стало тепло и уютно, сон и явь смешались.

…Кого-то принёс аист, кого-то нашли в капусте. А меня поймали в реке. Я проплывал… Зашли в воду, взяли на руки, прижали к себе, вышли на берег… Так говорила мама. Я часто пытался представить себя плывущим тогда. Плыл ли я, играя — ныряя, выныривая. Или просто лежал на волнах и смотрел в небо. Почему маленькие не тонут? Вот так, отвечала мама, не тонут и всё. А откуда я взялся, плывущим? Из реки… А что я там делал до того, как меня… поймали? Просто… жил, наверное, особенным образом; пришло время и мы тебя… забрали из воды. Зачем? Ты стал нам нужен. А почему я ничего не помню? Так надо, да и вообще: маленьким полагается помнить только с определённого возраста. А где мне было лучше, там или здесь? …?

Даже родители, оказывается, не знают всего. Для них я: взялся, явился, материализовался — и поплыл.

В детстве я часто таился на вечернем берегу: вдруг кто-то, маленький, поплывёт мимо… А что бы ты с ним сейчас делал? — смеялась мама. Играл, дружил бы… Придёт твоё время — и ты его обязательно поймаешь. Раньше он всё равно не появится…

Это было не здесь, — гораздо, гораздо южнее. Большинство взрослых северян — пришлый народ. Даже если умереть здесь и быть похороненным в вечной мерзлоте, всё равно остаёшься пришлым, «памятным» — пришедшим сюда на памяти, чьей-то. Что касается моей, — иногда я жалею, что она у меня есть… Лучше бы я был «беспамятным».

…Куда ты ушёл? — ты был таким хорошим: звонкоголосым, красивым. …Желанным и любимым. Я мечтал, — эта мечта была трогательной, наивной, бесполезной, невинно навязчивой, — мечтал, что позже, в надлежащий момент, когда ты спросишь: а меня?.. Вот тогда, умиляясь и смеясь, я скажу такое знакомое, красивое и удивительное, которое, несомненно, повлияло на то, каков я есть, — а я хотел, чтобы ты повторил меня, счастливого, — я скажу, прошепчу, выдохну: из реки!.. Я хотел, чтобы ты, вырастая, как можно дольше верил в сказку: и пока верил бы ты, верил бы и я, ради тебя. Но вышло наоборот: ты вынул из меня и забрал всё, что было возможно. До тебя, до того, как ты появился, в реке жили русалки, водяные, нептуны… После тебя, после того как ты… — только рыбы.

…Удочка, как живая, стала выворачиваться из песчаной лунки. Затем решительно дёрнулась, совсем отделавшись от твердыни, и поползла к воде. Только когда она хлюпнулась и попыталась унырнуть, скрыться от меня безвозвратно в пучине, я, стряхнув дрёму, понял, в чём дело. Не раздумывая более, рухнул в речку, замочившись по пояс, но удилище ловко ухватил и, стараясь не делать резких движений, осторожно пошёл обратно к берегу. Моя мечта, моя удача была уже близко, на том конце двадцатиметровой лески, оставалось только аккуратно вытащить её на берег и, как говорится, схватить за хвост, взять за жабры…

Выйдя на берег, я, поминая ранний рыбацкий опыт, стал вытаскивать свою удачу на берег по всем правилам, не терпящим торопливости. Если у рыбы много сил и она относится к резвой породе, её нужно будет «поводить», — то отпуская, то подтягивая, — пока она не устанет, и только после этого уже быстро вытягивать на берег. Иначе уйдёт — порвёт либо леску, либо губу. Что это была крупная рыба, я не сомневался: сильно не сопротивляясь, она, тем не менее, шла ко мне довольно тяжело, чувствовалась приличная масса и сила.

Я ожидал увидеть острую пятнистую морду щуки, похожей на осиновое бревно. Но увидел какое-то страшное тупое рыло, подобное началу чёрной торпеды или маленькой подводной лодки. Как бы то ни было, за неимением подсачника, нужно теперь вытащить «это» хотя бы в полтуловища на берег, после чего крепко ухватить за жабры…

Полтуловища этого водяного чудовища на берегу, — прижав леску коленом к земле, превозмогая минутный страх, протягиваю руки к жабрам, стараясь не попасть в разверзнувшийся рот, из которого, как погремушка на резинке, вдруг выскакивает мой самодельный якорек с ключом от гаража. Чудовище сползает обратно в свою стихию, ещё не понимая, что спасено. Пользуюсь его секундным замешательством и быстро сжимаю ладони на середине скользкого торпедообразного тела. Моя торопливость не очень продуктивна: я не попадаю в жабры, поэтому дёрнись сейчас рыбина — её просто не удержать. А перебирать ладонями уже нельзя. Оценив всё это в мгновение, стоя на коленях, приподнимаю из воды уже напрягшееся, готовое к спасительному для него движению, тело и, собрав все силы, борцовским приёмом тяну его на себя, а затем перебрасываю через плечо подальше за спину. Сам после этого, по справедливым законам физики, реактивно скольжу в обратную от броска сторону, в воду, падаю с обрыва. На этот раз погружение было неуклюжим и полным. Впрочем, я быстро сориентировался и, определившись с донной твердыней, пошёл к берегу, стряхивая с лица застившую глаза воду.

Налим, — а это было уже ясно: огромных размеров налим — совершая сгибающе-разгибающие движения, благодаря береговому наклону, продвигался мне навстречу.

Я спешу, поэтому в неуклюжем продвижении, шумно преодолевающем сопротивление жидкости, пригибаюсь к воде.

Мы встретились лицами, мордами, харями на самой границе воды и земли. Он открыл пасть, — от неожиданности я отпрянул. И поскользнулся, завалился в сторону, напоролся рёбрами на что-то острое, наверное, на корягу. Непроизвольно вздохнув от боли, втянул в лёгкие порядочный глоток воды. Закашлялся, прижав руки к груди.

Надо сказать, что с момента, когда мои руки прикоснулись к этому чудовищу, он для меня стал — мыслящим существом, и все его действия уже были осознанными (такое «одухотворение» ситуаций — моя странная черта, помогающая, впрочем, бороться с обстоятельствами).

Итак, мои неудачи прибавили сопернику уверенности, и он уже свесил голову за край обрыва. До воды — полметра. Я сделал единственно верное в той ситуации: в вымученном броске вытянул руки и, что было силы, толкнул его от себя, от воды, — он, громко шлепая, перекатился, прилично отдалившись от кромки берега. Видимо, поняв, что бороться со мной можно и нужно, он опять зашевелился и вследствие этого опять заскользил ко мне. Однако на этот раз мне удалось выползти на берег раньше, чем налим приблизится к воде.

На суше я понял, что силы мои на исходе, сердце выскакивало из груди, состояние стало близким к обморочному, я уже ничего не видел. Сказывалось то, что я вторые сутки не спал, не говоря уже о критичности ситуации, отнявшей много сил, — борьбе, волнении, ушибе груди. Я просто рухнул вперёд, туда, где должна была быть рыбина. Удачно — подо мной заходило крепкое живое тело. Движения были отчаянными и потому казались сильными, способными на многое.

Он был мокрым и скользким, как и положено налиму, поэтому, как мне казалось, по-змеиному выскальзывал из-под меня. Вода была совсем близко. Я постарался просунуть руку под собственное, непослушное сейчас тело, чтобы, прежде чем потеряю сознание, поглубже, до запястья, до прочного там застревания, вставить ладонь под жаберную крышку. Наконец показалось, что мне это удалось: ладонь, преодолевая сопротивление, вошла в шершавое отверстие, — но после того, как мне там стало тесно и больно, я понял, куда попал. Впрочем, с этого момента налим уже практически не сопротивлялся, а к боли в руке, полежав немного в покое, я привык, тем более что грудь болела сильнее.

Мы лежали долго. Я уже никуда не торопился. Налим затихал всё более, а я в это время, как мне казалось, приходил в себя. Настал момент, когда я, превозмогая боль в груди, перевернулся на спину, ладонь оставалась в пасти у налима. Мы ещё какое-то время полежали так: я — навзничь, руки в стороны, одна ладонь в пасти мертвого налима; налим — на боку, безжизненно глядящий одним глазом на того, чья ладонь застряла в его онемевшем рту. Вот оно, возвращение в природу…

…Мокрая земля через мокрую одежду вытянет из меня тепло. Я умру. Быть может, пока не поздно, собраться с силами и сползти в воду, до неё — метр, и уплыть, и умереть там, умереть туда. Откуда явился, взялся, материализовался, — чтобы бесполезно, бесцветно жить, чтобы бесплодно умереть. Меня бы, застрявшего под корягой, съели налимы, братья и сестры того, которого я только что, неизвестно зачем, убил: была бы польза, пища речным санитарам, на несколько ночей, наверное…

…Агу-у! Э-эй!.. Почему ты лежишь такой — непохожий на себя. Что с тобой стало? — ты кусаешь мою ладонь… Перестань, мне больно. И страшно. Ты должен держать в своих ладошках, теплых и мягких, всего лишь один мой палец. Ты должен причмокивать и улыбаться во сне. Помнишь? — где-то рядом должна тихо, чтобы не разбудить нас, плескаться мыльная вода, в пластмассовом корыте… А я не должен плакать. Как плакала… она, когда, после переезда в новую квартиру (мы не могли оставаться в прежней), не смогла найти медальона с пучком твоих… Она странно смотрела на меня, а я отводил глаза и делал вид, что ищу… М-ммм!… Это я от боли, отдай мою руку, я положу ее на свою грудь. У меня там невыносимо болит. Ты что-то сломал, разбил там, может быть, сердце… Такой маленький — а разбил…

Чу!.. Ты такой большой и темный. И холодный, как земля. Бр-р-р! Нет, предыдущее не про тебя. То я, можешь считать, выдумал. «Не было» или «нету» — какая разница? — никакой! Но первое — легче. Я выбираю то, что легче. Извини, старик, отвлекся, давай о тебе. Ты, кажется, действительно — старик, — вон какой большой. Возможно, тебе столько же лет, сколько и мне. Знаешь, я тоже из реки. Мы с тобой, — как это по-нашему, по-речному? — не земляки, а… Ну, как сказать? — «изрекИ»… Ты, наверное, хотел бы спросить, зачем я тебя поймал? Точного ответа не знаю, некогда было об этом подумать, как ты помнишь. А зачем ты позарился на странную насадку — пищу, которая не водится в твоей реке? Ведь неизвестное всегда опасно. Это было твоей ошибкой. Наверное, так: я человек, ты — дичь. Действительно, я найду тебе применение (и оправдание себе). Я выну из тебя печень, это деликатес. Из твоего массивного тела я сделаю фарш. Но… Но приедет моя жена и скажет печально: разве нам нечего есть?.. Она у меня хорошая, только часто плачет, ей тебя будет жалко. А коллега сообщит брезгливо: фу, налимы едят падаль. Не обижайся, «изрЕк», на нас, на людей. По мне, в чем-то ты благородней нас: иной раз ты поужинаешь живой лягушкой — мы же питаемся только мертвечиной.

…Перед самым рассветом луна зашла за тучу, стало опять темно, когда я отделился от налима — это стоило немалых усилий. Пора возвращаться. Я понёс его осторожно, как мёртвого ребенка, в лес, прихрамывая и жмурясь от боли. Я не мог его оставить на берегу. Стараясь запомнить место, уложил уже не такое скользкое, подсохшее тело в траву — наверное, решив удивлять рыбаков своим уловом утром, на их свежие головы. Подойдя к «вигваму», обнаружил там спящих вповалку рыбаков и в их числе моего коллегу по работе. В ближайшем рюкзаке нашёл аптечку, кое-как перевязал руку. Разжёг костёр, — благо угли ещё тлели и готовых дров было много — стал подставлять бока к гуляющему пламени для просушки одежды и согрева остуженного и ушибленного тела. Боль немного утихла, и вскоре я забылся, прислонившись к дереву.

Утро всеобщего пробуждения было поздним. У меня, оказывается, поднялась температура, что быстро определил мой коллега, который наконец вспомнил о том, кого он сюда, «на природу», сагитировал. Сильно не интересуясь причиной моего недуга — наверняка полагая, что я заурядно простудился, мне дали немного водки и приказали собираться. Осторожно, стараясь не бередить грудной ушиб, я пошёл искать налима и не нашёл его. Искать дольше было уже некогда — звали к лодке. Может быть, по причине общего недомогания и лёгкого опьянения, я отнёсся к этому спокойно, если не сказать равнодушно. Даже рассказывать не стал о ночном приключении. Да и без налима — кто поверит? Было — предъяви! А без доказательств тебе самому расскажут подобных историй — сколько угодно.

Это была моя последняя рыбалка — так я окончательно решил. Как мудро сказала моя жена, вернувшаяся из санатория: от рыбалок — одни потери. Действительно, несколько недель у меня срасталось сломанное ребро, трудно заживали раны на руке, остались шрамы, не говоря о простуде. Ключ от гаража, конечно, пропал на том самом берегу реки. Пришлось пилить замок. Впрочем, это уже мелочи. Да и дело, конечно, не в потерях — в конце концов, всё зажило…

Коллега по работе активно продолжал поездки с рыбаками. Стал даже участвовать в новом для него виде «романтического, но мужественного развлечения», как он говорил, сопряжённого, действительно, с немалым риском, — сплавлялся по реке на обыкновенной вёсельной лодке. Река более чем спокойная. Но всё же это несколько суток непростого пути с остановками в сторожках. Он стал походить на скандинавского туриста-походника: загрубела кожа на конечностях и лице, вместо чёлки — ёршик, кучерявые бакенбарды срослись с овальной выгоревшей бородой, глаза стали просто небесны (голубые контактные линзы заменили очки). Сейчас, когда он действительно возмужал и, по его выражению, встал на ноги (это, видимо, означало больше, чем материальное благополучие), он обрёл, вполне эволюционно, следующую мечту — правильно жениться. Правильность заключалась в том, чтобы жениться на романтической, бродяжьей душе («…в хорошем смысле этого слова»). Чтобы бродить по тундре, жить в палатках, встречать рассветы на берегу рек, есть дичь и запивать её берёзовым соком.

Однажды, через год после того случая — нашей с ним рыбалки, коллега, как обычно после очередной поездки, славословил. Его рассказы, признаться, я давно уже пропускал мимо ушей, лишь из вежливости кивая головой. Но на этот раз ему удалось привлечь моё внимание.

— …Всё-таки зря ты завязал. Помнишь тот полуостров, который назывался брусничным? Там, как я уже говорил, тьма рыбы, глухари, лоси, ондатры… А ещё, знаешь, никогда бы не поверил. Оказывается, налимы иногда выползают в траву из озера, там, где воды чуть-чуть. А потом вода сходит — и налим на суше остаётся. И я недавно одного такого нашёл! Да-да! Скелет, правда… Вот такой! Просто удивительно, как он туда дополз! Далековато от озера, почти у реки. Что, не веришь? Действительно, вот такой!

Я, наверное, грустно покачал головой, и у меня вырвалось невольно:

— Убавь немножко…

— Ты мне не веришь? Мне? Ну, тогда — бери недельный отпуск, поехали в субботу, мы опять нынче будем сплавляться, туда обязательно заглянем… Он там, скелет… И я даже расписался на черепушке.

— Он мой.

— В смысле того, чтобы я тебе его подарил? Извини, старик, уже не могу. Мы его заскобили в переднем углу вигвама, смеёмся, — вместо распятия. Решили, что он будет талисманом тех мест. Полуостров «Налим» — так теперь всё это называется. Для нашей бригады, разумеется. Мнение остальных нам безразлично, мало ли кто там останавливается. Но уже замечено всеобщее почитание, мужики вчера рассказали: скелет кто-то уже клеем и лаком обработал. Вокруг на стене — автографов!.. Язычество!.. Божество!.. Возвращение к корням!..

С тех пор прошло ещё несколько лет. Я наконец домучил диссертацию. Нужно защищать и писать что-нибудь ещё… Во всяком случае, так говорит жена.

Бывший мой целеустремлённый коллега воплотил очередную мечту — женился на романтической душе, с которой познакомился у одного студенческого костра. «Душа», совершив с ним несколько перелётов из города на озеро и обратно, после загса «несколько» изменила его романтические взгляды на бытие, и вскоре молодая чета навсегда отбыла от северных просторов — вить гнёздышко: не в райском шалаше, но в столичной квартире.

Рыбаков, с которыми ездил на полуостров «Налим», я никогда больше не встречал, лиц не помню. Где расположена та сторожка, в которой висит скелет моего налима, уже не найду (да и там ли он?). Много островков и полуостровов на реке и, соответственно, — сторожек, «вигвамов». Честно сказать, искать и не собираюсь, на рыбалку совсем не тянет. Недавно вдруг впервые подумалось: а не приврал ли тогда мой коллега про скелет налима? Вполне может быть (не со зла — просто так). Вот так и рождаются легенды: один что-то случайно поймает, другой приврёт — и нате вам, жалейте, мечтайте… Отпустил бы я тогда этого налима — и ничего бы не было. Сейчас почти уверен: окажись он живым, когда я пришёл в себя на берегу, с рукой в его пасти, — отпустил бы. Но он быстро умер. А мёртвого в воду бросать — кто же так делает…

…Если когда-нибудь дорога ваша будет пролегать по северной, приполярной трассе, где-нибудь мимо газового месторождения «Медвежье», — а выбор дорог здесь небольшой, вернее, его совсем нет — вы обязательно будете проезжать по грунтовому тракту, где несколько десятков километров ваш автомобиль будет иметь с одной стороны хороший ориентир: старую железную дорогу, сталинских времён… Нет, так вы не найдёте.

…Если вам вдруг придётся сплавляться по Правой Хетте до Надыма… Впрочем, это уж совсем маловероятно…

Ну, скажем, если вы случайно будете в наших краях, и местный любитель рыбной ловли или охотник расскажет вам про полуостров «Налим» или что-то в этом роде, про сторожку, в которой прибит скелет налима, опрометчиво выползшего на сушу из озера…

Не верьте, озеро — это чушь. Налимы, хоть и ползают по дну, любят волю, живут в проточной воде. Чего только не расскажет этот народ — рыбаки!

А я уже давно не рыбак. Поэтому хочу, чтобы вы знали правду: тот налим — мой… Вернее, мы… были с ним знакомы… Совсем недолго… На суше он жить не мог, поэтому быстро умер. А жил он — в реке.

© Aldebaran 2026.
© Нетребо Леонид.