***
Куда несёт? Да ведомо куда.
Вопрос — куда же вынесет. Об этом
задумаемся позже. Города
столь велики, что нам себя обетом
стеснять не обязательно. Снесёт
течение — стыдливости в угоду —
по разным сторонам нас, но не всё
с концами память сможет спрятать в воду.
Так холода, пришедшие потом,
пусть саваном на нас нагонят дымку:
придёт зима, но даже подо льдом
мы всё равно окажемся в обнимку.

***
Когда ничего не останется,
Кроме сплошного света,
Будет уже без разницы,
Тот это свет или этот —
Восторжествует зона
Пронзительной пустоты,
Ослепительно белого звона,
Выжигающей чистоты.

Год не назвать по номеру:
Смысл утратят знаки, —
Свет разлетится пó миру
И пропадёт во мраке,
Стихающий гул раздора
Призрачной пеленой
Ляжет на голых просторах,
Как и любой иной.

Некому будет каяться,
Нечего будет оплакать
Среди беспробудного хаоса
В вечной гармонии мрака.
Утратит свою оболочку
Мир, что ни мёртв, ни жив.
Космос сожмётся в точку,
И снова раздастся взрыв.
 
***
Выйдешь вот на улицу и прыгнешь
В мягкий освежающий сугроб,
И лежишь себе, и смотришь в небо:
Облака степенные ползут.
А по небу вóроны летят,
А из неба падает снежок,
Чтоб сугробом стать очередным,
И уже не нужно ничего.
Распластался на сугробе и лежишь —
Так и окочурился бы тут.
А вокруг прохожие идут
И неодобрительно глядят.

***
Зелени шелест, вокруг — поля,
Вспоминается еле-еле:
Шумели раскатисто тополя,
Тополя шумели.

Не было в этом ничьей вины,
Однако же с самой рани,
Куда ни плюнешь — герани видны.
Видны герани.

Солнце печёт, в голове — мазут,
Не помнишь, какая дата.
Куда-то гусеницы ползут.
Ползут куда-то.

Лепестки, травмируя небосвод,
Мерно разносит ветер.
Гусеница по ним проползёт
И не заметит.

***
От большой любви ко всему, что тлен,
К этой тяжести (иже нежности),
Водружая крест, не встаю с колен —
Да и ладно, пусть, ведь не мне ж нести:
Дорогая, я для тебя готов
Опуститься на самое днище,
Быть последним из мудаков,
Какого никто не отыщет.
Не осталось чего-то, чего не приемлю,
И когда завершится маршрут,
Попа́дают косточки в землю,
Но вряд ли они прорастут.

Мёртвая кошка
Когда-то мы были друг другу сплошное «котя»,
Такое простое и милое, нежно-дикое.
Любая неделя кончалась, чтоб мы, ни о чём не заботясь,
Лежали и ты засыпала, мурлыкая,
В меня утыкаясь мордочкой, с субботы на воскресенье.
Впрочем, теперь это всё не имеет значения.

Помню, и позы у нас назывались иначе,
Ведь мы же не псы, а котики, поэтому — по-котячьи.
А утром Чайковского слушали или читали Бодлера,
Ты говорила, что хочешь со мной котят,
Была моей кисой-чернушкой, а я принимал на веру,
Хотя не привык принимать всё, что мне говорят.

Снился мне запах подушки, и этим запахом
Память меня изводит, нервы мои теребя.
И я до сих пор нахожу по карманам пакетики с сахаром,
Когда-то давно сбережённые для тебя.

Когда же накатит, то я окунусь с новой силой,
При том, что, казалось, давно уже выбит из сил:
Я медленно перестаю различать, что приснилось,
Что‌ я действительно вспомнил, а что сочинил.

Слонялся по гулким дворам и кидал за ворот,
Многое даже не вспомнится, хоть убей.
В какой-то момент я возненавидел город
За то, как настойчиво напоминал о тебе.

Пытаясь сбежать, отыскивал повод вначале,
Но плюнул, оформил билеты, напился до тошноты,
Собрался, пришёл на вокзал, но уснул на вокзале
И поезд проспал, потому что мне снилась ты.

***
Лучом в окне скользнул остаток сна
И бодро поскакал по веткам хилым —
За окнами пьянящая весна,
И я достал парадные бахилы.

Я выйду в ослепительную грязь,
Вступлю в очаровательную слякоть:
Раз растеклась коричневая вязь,
Пора убрать чернила и не плакать.

Достань свой плащ, хотя ещё не май,
Плыви со мной по улицам, как лайнер,
И, опьяненный, остро понимай,
Что жизнь уже не сможет стать реальней.
 
© Aldebaran 2026.
© Янур Васильев.